Обмен учебными материалами


Обезьяна толпу потешает 8 страница



Однако я слишком озабочен этим вопросом. Почему бы не сходить к врачу? Вместо того, чтобы устраивать нелепые проверки… Просто обратиться к психологу и рассказать ему обо всем.

Но тогда, возразил я сам себе, неминуемо поставят диагноз. А может быть, направят на лечение в какую-нибудь клинику с щадящим режимом. Кому ты будешь нужен после психушки?

Да, да, называй все своими именами. Именно после психушки, а не какого-нибудь центра реабилитации или релаксационного стационарного комплекса. Эвфемизмы ни к чему. Упекут в психушку. Будут пичкать таблетками, от которых постепенно у тебя перестанет стоять. Будешь рассказывать идиотские истории о своем детстве другим психам на групповой терапии. И заниматься полезным физическим трудом на свежем воздухе. Выращивать какую-нибудь репу…

Нет, репа от тебя не убежит. Пока ты можешь здраво рассуждать, не надо никуда идти. Вот если начнешь бросаться головой на стены… Вот тогда будет пора. А сейчас еще рано.

Мне захотелось рассказать Вик обо всем, что со мной произошло. Я понял, что уже почти две недели держу в себе это. Еще немного и меня просто разорвет. Бац! И стены домов в горячих скользких кусках мяса. То-то Вик заинтересуется таким оригинальным способом самоубийства. Очень эффективным. Надо ей посоветовать. Сойти как следует с ума, но никому об этом ни звука. И в один прекрасный день – бац!

– Вот здесь, по-моему, неплохо, – голос Вик вернул меня в реальность.

Мы стояли около обычного идзакая. С караоке, толпой пьяных сарариманов и школьниц, подрабатывающих эндзё косай.[34 - «Свидания за деньги». Форма скрытой проституции, при которой старшеклассницы ходят на свидания со старшими мужчинами. Собственно до секса дело доходит редко.]

– Может, найдем место потише? Мне бы хотелось с тобой поговорить. Рассказать кое-что.

– Где ты сейчас найдешь место потише? – спросила Вик.

Это была почти точная копия разговора на нашем первом свидании. Только мы поменялись ролями. Судя по выражению лица Вик, она тоже это помнила.

Мы зашли в бар. Уши сразу резанул пронзительный голос девицы поющей караоке. Кажется, что-то из репертуара Миюки Накадзимы. Точнее сказать сложно. Девица отчаянно перевирала мотив, компенсируя отсутствие слуха громкостью завываний. Она была уже порядочно пьяна. Рядом, за столиком, ее отчаянно поддерживала не менее пьяная компания. Трое мужчин в рубашках с расстегнутым воротом и ослабленных галстуках. Четыре девушки похожих одна на другую, словно их клонировали. Про себя я окрестил их овечками Долли.

Все остальные столики тоже были заняты. Официантка с каучуковой улыбкой с трудом отыскала для нас места. К счастью, подальше от надрывающейся девицы.

– Не самая лучшая идея – остаться здесь, – сказал я.

– Ты уже попытался найти что-нибудь потише. Хватит. Я не собираюсь провести всю ночь под дождем.

Возразить нечего.

Песня закончилась. Компания захлопала и одобрительно захохотала. Довольная девица заняла свое место. Вместо нее взяла микрофон одна из овечек.

– Что ты будешь пить? – спросил я.

– А ты что?

– Я виски.

– Ну тогда я тоже.

– Не крепко будет?

Вик безразлично махнула рукой.

– Возьми виски с колой, раз уж хочешь пить виски.

Снова взмах. Мол, делай, как хочешь.

Когда нам принесли заказ, другая овечка сменила у микрофона подругу. Овечка решила произвести на компанию впечатление. На сносном английском она завизжала «Нас не догонят» русской группы «Та-ту». Произвести впечатление ей удалось. Я и не предполагал, что это можно петь под караоке.

Гайсэны[35 - Гайсэн – «предпочитающий иностранцев» в сексуальном смысле.] и любители школьниц оживились.

Загрузка...

– Ничего себе, – сказал я.

– В твоем баре-невидимке такого не услышишь, да? – то ли вопросительно, то ли утвердительно сказала Вик.

– Точно. Там очень тихо и спокойно. Жаль, что мы его не нашли.

– Наверное, ты порядочно набрался там, раз забыл дорогу.

– Набрался – да. Но мне кажется, не в этом дело.

– А в чем? – Вик прихватила губами соломинку. Прихватила очень мягко. Красивые чуть пухлые губы. Даже без помады они были достаточно яркими…

Я вспомнил ее крики там, в клинике. У меня вдруг потеплело внизу живота. Пришлось усилием воли отвести взгляд от ее губ.

– Так почему, по-твоему, мы не нашли этот дурацкий бар? – повторила Вик.

Она не заметила моего замешательства.

– Я думаю, что это из-за тебя… То есть, если бы я был один, я бы его нашел. А так он просто не захотел показываться тебе. Бар-невидимка. Такой же, как ты. Ну, в известном смысле, конечно. Когда хочет – он виден. Когда не хочет – идите слушать караоке. Такая вот теория.

Я сделал глоток Синторю.[36 - Марка японского виски.]

– Придурок.

Ничего другого я не ожидал.

– Может быть. Даже не представляешь, насколько ты можешь быть права.

Она непонимающе уставилась на меня.

И тут я не выдержал. Будь что будет, но я должен выговориться. Поймет она или нет – неважно. Мне нужен не ее совет, а простое внимание.

Я начал с того момента, когда ее лицо превратилось в жуткую маску. Рассказал про обезьяну, про негра в баре, про записку, про пиццу, про ту же обезьяну за рулем автобуса. Рассказал обо всех моих страхах и сомнениях.

Я говорил, говорил, говорил и не мог остановиться. Весенняя река прорвала плотину. Никогда не думал, что могу без перерыва произнести такое количество слов.

Лед в моем стакане растаял.

Во рту пересохло.

Пальцы бесцельно шарят по столу.

То и дело меня бьет нервная дрожь.

Говорить об этом мучительно. Но и замолчать я уже не могу.

Наконец, все закончилось. Река вышла из берегов, прорвала плотину, затопила пару деревень и иссякла. Несколько секунд я сидел, глядя в стол. Почему-то было страшно посмотреть в глаза Вик. Там я мог увидеть сочувствие, за которым прячется любопытство ребенка, разглядывающего калеку.

Не поднимая глаз, я взял стакан и сделал глоток.

Уже когда заканчивал свой рассказ, я знал, что болен. Здоровому человеку такое и в голову не придет. Даже в кошмарных снах. Я слетел с катушек. Тронулся. Меня отправят выращивать репу… И рассказывать идиотские истории из детства. А я совершенно не помню, до какого возраста писался. Вот незадача…

Я все ждал, когда Вик что-нибудь скажет. Но она молчала. Странно, но молчали и овечки, певшие караоке… И вдруг я понял, что в зале ресторана стоит мертвая тишина.

Медленно, очень медленно, уже начиная понимать, что произошло, но отказываясь верить, я поднял глаза. Рука судорожно сжала стакан, поднятый на уровень лица.

Так и есть.

Я в музее восковых фигур. Вик исчезла. И на меня… внутрь меня смотрит маска.

Ледяной холод поднимается снизу от живота. Сковывает легкие, замораживает сердце. Я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Не могу дышать. Легким удается вобрать в себя кубический сантиметр воздуха. На выдохе они замерзают окончательно. Покрываются тонкой коркой льда.

Мои губы немеют.

Мои глаза превращаются в хрустальные шарики.

Моя воля парализована.

Я сам становлюсь восковой фигурой.

Единственное, что во мне живет и не дает окончательно заледенеть, – ужас. Он горячим, обжигающим комом ворочается внутри.

Рука больше не в силах держать стакан. Неподъемная тяжесть. Стакан скользит из пальцев.

В полной тишине он падает на пол. Из него студенистой медузой медленно выползает светло-коричневая жидкость. По стеклу расползаются тонкие трещины. Паутина трещин. Она растет. Количество нитей неудержимо увеличивается. Появляются все новые и новые. Они на глазах становятся шире, будто кто-то вбивает в эти трещины невидимые клинья. В щели просачивается коричневая медуза. От нее отделяются тяжелые маслянистые капли и медленно летят в разные стороны. Стакан перестает существовать, как единое целое. Он превращается в сотню ничем не связанных между собой осколков. Они неторопливо разлетаются, как космические челноки от орбитальной станции…

До слуха долетает слабое «дзинь». Это «дзинь» проделывает крошечную дырочку в непроницаемом покрывале тишины. И вслед за этим звуком разрывая тишину в клочья, в мое сознание вторгается голос. Он произносит:

– Обалдел ты, что ли, придурок?!

Вик раздраженно отряхнула брюки, на которые попало несколько капель виски с содовой. К нам уже спешила официантка. Несколько человек, смотрящих в нашу сторону, перехватив мой взгляд, вежливо отвернулись.

– Что с тобой? – спросила Вик уже спокойнее.

К горлу по очереди подкатывали смех и тошнота. Руки дрожали, будто я весь день таскал мешки с рисом.

– Ты не поверишь, – прохрипел я. – Опять было то же, что и в том ресторане. Маска. Ты превратилась в маску. В эту чертову маску…

Я вытер пот со лба.

Она посмотрела на меня, как ребенок на калеку. С любопытством, страхом и брезгливостью. Именно так. Словно прочитала несколько минут назад мои мысли.

– Ну и дела! А я-то думала, что это я ненормальная.

Мне принесли взамен разбитого стакана новый. Виски на палец. Остальное – лед и содовая.

– А раньше ты за собой никаких странностей не замечал? – спросила Вик.

– Да нет, – я потер лоб. – Ничего такого. Иногда даже поражался собственной нормальности. У всех есть какой-нибудь заскок. Ну, один руки по двадцать раз моет после туалета. Другой за ношеные женские трусики готов огромные деньги платить… Знал парня, который каждый вечер ровно в девять включал телевизор и записывал на бумажке, сколько раз и на каком канале скажут «извините». Я спросил его как-то, зачем он это делает. Знаешь, что он сказал? Успокаивает. Вот так. Просто успокаивает. Еще один катался в метро с листком бумаги и пытался нарисовать карту метрополитена. Ведет линию карандашом, поезд поворачивает, он тоже карандашом поворот отмечает и дальше ведет… Зачем? Интересно ему было. Короче, почти у всех моих знакомых был какой-нибудь заскок. У одних посерьезнее, у других совсем безобидные. А у меня ничего такого не было. Вообще ничего, понимаешь? Вот я и удивлялся иногда… Порой даже ущербным себя чувствовал. Парадокс. Чувствовал себя ненормальным из-за собственной нормальности.

– Ну, теперь ты можешь успокоиться. Нормальным тебя не назовешь. Видел бы ты себя минуту назад. Придурок. Ты меня напугал. Такое лицо было, будто ты кумо[37 - Мифические существа в японском фольклоре. Выглядят как огромные пауки, размером с человека, с горящими красными глазами и острыми жалами на лапах.] увидел.

Я вспомнил маску. Меня передернуло.

– Скорее, Они,[38 - Демон, способный принимать женское обличье.] – мрачно сказал я. – Не знаю, что со мной происходит. Похоже на сумасшествие… Но я не верю, что чокнулся.

– Зайди в любую психушку. Ты не найдешь никого, кто бы верил, что он чокнутый. Все считают себя нормальными.

– Да. Самое мерзкое, что я тоже так думаю. В смысле, что ни один псих не думает, что он псих. В этом плане я псих стопроцентный. Ну, с учетом обезьяны и маски, конечно.

– А ты не пробовал посмотреть с другой стороны? – спросила Вик. Похоже, что ее занимал этот разговор.

– С какой?

– Почему такая паника? Зачем она? Ты ведь не делаешь никаких глупостей, у тебя ничего не болит, ты не бросаешься на людей. Что тебе с этой обезьяны? Она же не кусает тебя… Пускай появляется изредка. Про бар вообще смешно говорить. Заблудился и все. С кем не бывает. И вообще, зачем ты так цепляешься за это?

– За что?

– За мысль, что все происходящее – реальность. Что лучше быть здоровым и знать, что столкнулся с чем-то совершенно необъяснимым, пугающим, может быть, враждебным, или быть тихим психом с веселыми галлюцинациями? Которые, к тому же, никак не мешают жить. Да и возникают нечасто. Что тебе предпочтительнее?

Вик с любопытством смотрела на меня. Для нее это всё лишь забавная игра.

Но вопрос она задала хороший. Правда, что лучше? Считать все галлюцинацией или необъяснимыми, но реальными явлениями? Обезьяна, маска… Что я, интересно, буду делать, если они хоть в какой-то степени реальны, и я смогу в этом убедиться? Тронусь. Тогда я тронусь. И поеду выращивать репу.

А если галлюцинация? Значит, я уже тронулся и скоро поеду выращивать репу.

Ловушка.

Я потенциальный псих.

Вопрос «что делать?» уже настолько утомил меня, что не казался даже смешным.

Хотя что такое, по сути, сумасшествие? Просто выбор другой реальности. Отличной от той, в которой живет большинство людей. Да и большинство ли? Откуда мне знать, как воспринимают мир люди в этом ресторане? Например, говорят, что внешность – дело вкуса. Одному нравится какой-то человек, а другой считает его уродом. Что это, разница во вкусах? А может, просто второй видит иначе? Допустим, ему кажется, что нос у человека кривой. Вот видит он его кривым, и все тут. В его реальности нос кривой. Или чуть длиннее, чем нужно. Просто никому не приходит в голову сравнивать досконально свои реальности, вернее, свои видения реальности. И все сходятся на том, что это дело вкуса.

Или такой пример – красный цвет. Ребенку показывают на предмет и говорят, что он красного цвета. А ведь может быть так, что я вижу красный цвет так, как кто-то другой видит салатный. И, наоборот, мой салатный, заберись я к нему в голову, будет его красным. И попробуй, докажи обратное.

Нет, конечно, скорее всего красный – он и есть красный… Но все равно, объективная реальность штука хитрая. Тут с простыми мерками не подойдешь…

– Ладно, давай не будем больше об этом, – сказал я. – Что толку обсуждать… К врачу я не пойду. А просто болтать… Невозможно сделать выводы, даже не представляя себе, о какой реальности идет речь.

Я допил виски. Ожидаемого облегчения не чувствовал. Вот, вроде все высказал, всем поделился. Выпустил всех чудовищ. А результат? Равен нулю.

Вообще-то забавно получается. Вик хочет убить себя. А я вместо того, чтобы как-то помочь ей отказаться от этой затеи, вываливаю на нее свои проблемы. И еще сетую на то, что не чувствую облегчения. Интересно, а каково ей-то?

Она сидела, рассеянно скользя взглядом по столикам. Волосы всклокочены больше обычного. На шее платок. Но синяки все равно видны. Неожиданно я заметил, какая у нее хрупкая шея. Удивительно, как тот якудза ее не сломал. Ведь мог запросто. Даже одной рукой. Мне впервые показалось, что я сделал тогда, в клинике, что-то хорошее. Ну, если не хорошее, то, во всяком случае, нужное.

Синяк был и на запястье. Я заметил его, когда рукав ее рубашки скользнул вниз по тонкому предплечью. Кроме синяка, я увидел еще кое-что. Несколько тонких белых шрамов. Совсем тонких. Как от бритвы. Почему же я раньше их не замечал? Ведь она почти всегда ходила в футболках.

Потому что тебе было абсолютно наплевать на нее – ответил я себе. А что, сейчас не наплевать?

– Откуда у тебя это? – спросил я, показывая на шрамы.

Вик отвлеклась от изучения зала и повернулась ко мне. Правый глаз чуть съехал к переносице.

– Ты и так догадался, чего спрашиваешь?

– Первая попытка?

– Вторая.

– А первая?

– Таблетки… Сейчас даже не помню, какие.

– Не сработало?

– Как видишь. Отравление вызывает сильную рвоту. Этого я не знала. Проблевала весь день. Хорошо еще, что почки да печень уцелели. А то стала бы калекой. Но повезло. Я же еще и саке напилась. Для храбрости. Вот и блевала, как сумасшедшая. Потом уснула. Проснулась – даже головной боли нет. Отлично себя чувствовала.

Вик усмехнулась и отпила из своего стакана. В усмешке не было ни горечи, ни разочарования. Так улыбаются потешной детской выходке.

– А вены?

– Почитала нужные книги, с людьми поговорила. Выяснила, что надежный вариант. Куда лучше, чем отравление… Ошиблась. У меня очень быстро сворачивается кровь. Не помогла ни горячая вода, ни алкоголь. Кровь сворачивалась и все. Я даже сознание не успевала потерять. Пришлось несколько раз резать. Резать собственную руку то еще занятие. Потом уже узнала, что неправильно резала… Нужно было вдоль, а я поперек. Вот так. Видишь, я же говорила, что у меня всегда все наперекосяк. Даже убить себя не могу.

– Вот уж из-за этого расстраиваться не стоит, по-моему, – вяло сказал я.

Ничего себе, уже две попытки. А мне казалось, что она просто валяет дурака. Выходит, все не так.

– Почему ты мне раньше не рассказывала?

– Ты не спрашивал. Да и зачем? Это разве что-то меняет?

– Еще как. Честно говоря, я не верил, что у тебя это всерьез.

– Знаю. Это было видно. Но что теперь может измениться? Начнешь меня отговаривать?

Я промолчал. Что я мог сделать? Отговаривать – бесполезно. Тут и сомневаться нечего. Вести к психологу? Еще глупее. Не спускать с нее глаз? Она все равно найдет момент… Но с другой стороны, знать, что человек вот-вот убьет себя и ничего не делать – тоже не подходит. Сказать «я ей ничего не должен» и заниматься своей жизнью – я так не смогу. Может быть, это единственно правильный ход, но я так не смогу. Это недалеко от обыкновенного убийства.

Вдруг мне стало смешно. Встретились два психа. Один другого ненормальнее. Вопрос: кто кого будет спасать? Хотя, если подумать, все чуть сложнее. Я псих, который хочет спасать и быть спасенным. Она – псих, который не желает ни того, ни другого. При такой расстановке сил мы неминуемо должны проиграть. Вернее, я. Для нее смерть – не проигрыш. А на меня ей наплевать. Так что проигрываю только я. Она умрет, а я окончательно слечу с катушек. И вся эта история закончится. Не слишком хороший финал. Но разве у жизни вообще может быть хороший финал? Каждая история заканчивается смертью. Так почему же я так огорчен?

– Значит, будет третья попытка? – спросил я, чтобы отвлечься от своих мыслей. Они нагоняли тоску.

Вик кивнула.

– Надеешься на успех?

– Я хорошо подготовилась. Из библиотек не вылезала… Знаешь, удивительно, сколько известных людей убили себя.

– Я слышал только про Мисиму и Кобейна.

– Интересный выбор… – она хмыкнула. – Вот смотри, – Вик принялась загибать пальцы, – Демокрит убил себя голодовкой из-за старческой немощи. Диоген Синопский замотал голову плащом и задохнулся. Метрокл покончил с собой, задержав дыхание. Дионисий уморил себя голодом. Ганнибал принял яд. Клеопатра приказала принести корзину с фруктами, в которых была змея. Она сунула в корзину руку и умерла от укуса. Нерон приказал рабу проткнуть ему мечом горло. Ван Гог дорисовал «Ворон на пшеничном поле» и выстрелил себе в голову. Эрнест Хемингуэй приставил к груди ружье и пальцем ноги спустил курок. Стефан Цвейг с женой выпили снотворное и не проснулись. Джек Лондон вколол себе смертельную дозу морфия. Вирджиния Вульф утопилась, набив карманы камнями. Луи Буссенар уморил себя голодом. Акутагава Рюноскэ принял веронал. Юкио Мисима сделал харакири. Ясунари Кавабата отравился газом.

– Стой, стой… Хватит. Тебя послушать, так естественная смерть – это извращение. Где ты все это вычитала?

– Я же сказала – готовилась.

– Серьезная подготовка, судя по всему.

– А ты попробуй два раза говорить: прощай жизнь, а потом: ох, симатта![39 - Блин, черт, облом.] ну, здравствуй, жизнь… Поневоле начнешь готовиться, как следует. Я решила довести дело до конца. Вот и готовилась. Вот и с тобой связалась. Нужно исключить малейшую возможность неудачи, понимаешь? Если не выгорит и в третий раз, я отправлюсь прямиком в психушку. Чувствую, что так оно и будет. Поэтому, – она стукнула кулачком по столу, – никаких ошибок, никаких случайностей. И ты мне поможешь.

Ее решимости можно было позавидовать. Если не думать, на что она направлена.

– Чем же я тебе могу помочь? Подносить бритву? Выбивать стул из-под ног? Ты в своем уме?

– Если будет нужно, сделаешь и так, – жестко перебила Вик. – Но, надеюсь, до этого дело не дойдет. Осечки быть не должно… От тебя потребуется только то, о чем мы говорили. Побыть со мной, позаботиться о моем теле, отправлять открытки отцу. Все. Не так уж и много.

– Но послушай…

– Ты меня уже достал, чистоплюй несчастный! – крикнула она.

Девушка, поющая караоке, сбилась и пропустила пару тактов. Официантка тревожно улыбаясь посмотрела в нашу сторону. Я сделал знак, что все в порядке.

– Успокойся, – тихо сказал я Вик, – Вовсе необязательно быть сукой каждый день в своей жизни.

Я так и сказал: сукой. Подействовало. Она, похоже, не предполагала, что я знаю слова покрепче, чем «пожалуйста» и «извините».

– Ух, ты! Чистоплюй умеет ругаться… Ладно, суку я тебе прощаю. Но свое чистоплюйство засунь себе в задницу. Кто тебе внушил, что ты в ответе за все и всех? Какое тебе дело до моей жизни? Тебя просят помочь. Какого черта ты начинаешь хныкать «вот это нехорошо, а это хорошо?» Еще тогда в клинике сопли распустил. Ах, грабить нехорошо! Теперь та же песня: помогать человеку совершать самоубийство нехорошо… Знаешь, что нехорошо? Подставлять того, кто тебе доверился. Вот это нехорошо…

– Ну да, вот я тебе доверял. А теперь не могу спокойно пройти мимо полицейского. Все жду, что меня схватят. Как это называется?

Вик скорчила презрительную гримасу. Такие пустяки ее не заботили.

Я подумал, что мы похожи на детей. Пустые взаимные упреки. Только причина ссоры – не игрушечная машинка, которую мы не поделили. Причина – совершенное преступление и готовящееся самоубийство. Странно, об этих вещах мы рассуждаем, как о чем-то обыденном. «Ах, ты не хочешь мне помочь отравиться!» – «А ты заставила меня покалечить человека!». И из всех эмоций – только обида на собеседника. Как он не может меня понять! Нет даже осознания серьезности вещей, о которых идет речь. Будто о сортах чая говорим и не сошлись во мнениях.

– Давай успокоимся, – сказал я. – Так мы ни к чему не придем. Нам обоим сейчас непросто. У меня свои проблемы, у тебя свои. Если мы хотим как-то их решить, нужно…

Я осекся. А что нужно? Как решаются подобного рода проблемы? Галлюцинации, преступление, самоубийства. Я не имел ни малейшего представления, как со всем этим можно справиться. Выходы, конечно, были, но вовсе не те, в которые я хотел бы выйти. В голове сама собой нарисовалась таблица. Таблица решения неразрешимых проблем.

Полиция – пуститься в бега.

Галлюцинации – обратиться к врачу.

Самоубийство – помочь в меру своих сил. Или пуститься в бега.

По всем пунктам у меня были серьезные возражения. Возражения эти волновали только меня. Всему остальному миру на них наплевать. Что неудивительно.

Бар понемногу опустел. Я посмотрел на часы. Без пятнадцати десять. Пора идти домой. Дальнейший разговор ни к чему не приведет. Да и должен ли он был куда-то привести?

Мы вышли в прохладу вечернего дождя.

– Не провожай, – сказала Вик.

– Давай я поймаю тебе такси?

– Нет. Не надо. Доеду на метро. И запомни, Котаро, мои проблемы решать не надо. Они уже решены. Если ты откажешься, я найду кого-нибудь другого. Но результат не изменится. Если хочешь остаться чистеньким – валяй, беги домой и любуйся своей обезьяной. Только подумай при этом, что ты лишил последней поддержки человека, который, может быть, сейчас умирает в пустой квартире.

– Слушай, оставь мне свой телефон.

– Зачем?

– Так, на всякий случай…

– У меня нет телефона. Я звонила тебе из автомата.

Вик резко развернулась и зашагала к станции Накано. Я хотел догнать ее, но передумал. Выбор, который она мне предложила, был слишком жестоким. А вернее, она лишила меня всякой возможности выбирать. Веселое дело…

Я постоял еще немного, подняв воротник куртки. Свет в баре за моей спиной погас. Не оставалось ничего другого, как пойти домой.

Глава 10

И я пошел. Если бы не дождь, который внезапно усилился, прогулка получилась бы замечательной. Хорошо идти никуда не торопясь и ни о чем не думая. Просто переставлять ноги, дав отдых голове.

Сначала я шел, считая шаги. Дойдя до ста, начинал счет заново. Потом принялся считать до десяти, а затем в обратном порядке. Когда надоело, стал отсчитывать десять шагов левой ногой и десять правой. Потом каждый третий шаг левой. В общем, развлекал себя, как мог.

Через какое-то время просто считать шаги надоело. Я переключился на вдохи и выдохи. Четыре шага выдох, четыре – вдох. Пять шагов выдох, три – вдох. Три шага выдох, два – вдох. Шаг – выдох, шаг – вдох. Как автомат. Пружинистая походка, пустая голова, железный ритм. Киборг.

И вот на одном таком шаге-выдохе в голову пришла одна мысль. Я сбился с темпа. Подсознание что-то там переработало, проанализировало и выдало ответ. Сознание, как водится, приписало все заслуги себе.

Бар. Слова негра: «Для тебя бар будет открыт». С ударением на «для тебя». Все встало на свои места.

Я очень сообразительный парень.

Вот почему мы с Вик не нашли его. Мы и не могли его найти. Это место существует только для меня. В конце концов, галлюцинация – сугубо личное дело. Никому не позволено шляться по чужим глюкам. Так что и здесь все объяснимо.

Скоро я смогу дать исчерпывающее объяснение всему в этом мире. И сделаю на этом неплохие деньги. Если только мои объяснения будут кому-нибудь нужны.

Пока же я решил проверить свою догадку. Если я прав, то неминуемо должен выйти на ту улицу. В какую бы сторону не пошел. Даже не знаю, что вернее – я должен найти ту улицу или улица должна найти меня. Скорее, второе.

На всякий случай, я свернул с Васеда-дори и углубился в квартал. Где-то здесь она должна была появиться. Улица и вместе с ней бар. Я был полностью уверен, что вот-вот увижу ее. Уверенность базировалась не только на логических выводах. Предчувствие встречи. Вот что главное. Ему я доверял куда больше.

Я шел и даже не смотрел по сторонам. И ни о чем больше не думал. Шел и ждал, когда улочка откроется. Слева или справа – неважно. Я узнаю ее в любом случае. Не смогу пройти мимо. Я шел и ждал. Ждал и шел.

Дождь припустил еще сильнее. Из-за него и из-за позднего времени людей практически не было. Изредка проезжали машины. Все в облаках брызг. С бешено работающими «дворниками». С включенными противотуманными фарами. Не хотел бы я в такую погоду быть за рулем. Правда, идти пешком под таким дождем удовольствие тоже сомнительное. Но зато куда более безопасное.

Потоки воды. Зонт бесполезен. Сейчас пригодилась бы лодка. Или водолазный костюм. Что-то странное творится с погодой нынешним летом. Природа тоже потихоньку сходит с ума. То, что творилось сейчас, больше смахивало на сезон дождей где-нибудь в экваториальной Африке, а не в Японии.

Однако я не стал поворачивать к дому. Нужно добраться до бара. И выяснить, чего от меня хочет негр. И эта чертова обезьяна. Плевать на то, что, возможно, это плод моего больного воображения. Смешно, но даже в мире иллюзий надо решать проблемы. Как будто не хватает реальности…

Сколько времени прошло, я не знал. Время вообще перестало существовать как одно из измерений. Осталось только пространство. Я поглощал его, как лангольеры у Кинга поглощали время. Та же история, только наоборот. Мне казалось, что, обернувшись, я увижу позади пустоту. Ничто. Штуку, которую невозможно вообразить. Даже пелены дождя не будет…


Последнее изменение этой страницы: 2018-09-12;


weddingpedia.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная